Моё православие


От хорошей жизни люди не ищут Бога,
от хорошей жизни люди не пишут тексты…

стихотворение автора

Предисловие и пояснение
Из короткого разговора с детьми в православном летнем лагере мне стало понятно, насколько путь к Богу для моего поколения отличается от нахоженных троп всех, идущих за нами следом. Я хочу написать об этом — чтобы прояснить все возникающие вопросы лично для себя, прежде всего. Возможно, вероятно, не исключено, что эти же слова помогут кому-то еще разобраться в главном.
Спасибо глазам, что прочитали этот текст. И спаси нас всех, Боже.

***

Тихая жизнь семидесятых годов прошлого — уже! — тысячелетия вовсе не была таковой. Под ровной гладью жизни двигались и рокотали мощные глубоководные течения.

Мне выпало родиться в Советском Союзе, в столице одной из его союзных республик, в 1973 году, в феврале.

Я жила в небольшой квартире среди взрослых людей — моих родителей, в то время 25-летних младших научных сотрудников, только-только закончивших обучение на вечернем факультете политеха, моего дяди-студента, моих деда и бабушки. И это была тихая жизнь, размеренное бытие.

Цвет зимы был серым, белым и черным, плюс холод, сырость, туман и тоска.

Цвет весны был сперва голубым и черным, а потом просыпалась первая робкая зелень и взрывался алым Первомай, грохотал и рыдал День Победы, звенели стаканы, пир горой.

Лето дарило туманы, ароматы, пышные и свежие оттенки растущей зелени — о, сколько же разного зеленого росло на грядках под балконами! — плюс воздух, свет, солнце, свободу от квартирного плена.

А осенью было лучше всего. Синее небо оттенка светлой лазури, веселые разноцветные листья, много вкусного.

Я любила мультфильмы, книги и пластинки. Телевизор был скучный — сплошь хлебные поля, хоккей и дикторы, вещающие свысока пафосные истины. Дедушка, выслушав программу «Время», гремел громом. За стеклом шла своею дорогой эпоха холодной войны, гонки ядерных вооружений, страна выживала за железным занавесом во враждебном окружении, и, огрызаясь, глухо ворча, ждала очередную войну. В том, что она непременно случится, не сомневался никто. А папа еще и подозревал Китай во враждебных происках и опасался, что они непременно свернут с Пути со всеми их перегибами.

Дед трудился на оборонном заводе, отец занимался металлами и сплавами в академической лаборатории, мама работала в НИИ, дядя учился на дневном, а потом ушел в армию. Мы с бабушкой ждали его домой. Ждали очень активно и деятельно — лепили пельмени, мыли полы, убирали дом, добывали еду, поливали цветы на окнах. А в это время Сережа служил в Чехословакии в танковых войсках. Он, конечно же, вернулся. Потому что мы очень хорошо умели ждать и встречать мужчин с войны.

Накрытым столом, полной чашей, теплом и светом. Так просто, так понятно.

Потом я научилась читать и в мою жизнь вошло печатное Слово.

Мне было пять, я проболела все свое детство — уши, горло, нос, температура, и так по кругу, и так всегда. Первые пять лет жизни я провела под одеялом за книжками, слушая пластинки, с замотанным горлом, с градусником под мышкой.

Но книжек было много.

Первая прочитанная мной книга была синяя, в лаковой обложке, с нарисованным желтым котом. Называлась она «Ладачкi-ладкi».
Бег сабака цераз мост,
Чатыры лапы, пяты — хвост.

Я всегда любила новые слова. В этой книжке не только слова, но и некоторые буквы отличались от обычных слов, что произносили люди вокруг. Все в семье общались на чистом русском языке. Бабушка знала интересные сибирские слова — шулюканы — расшалившиеся дети, мароказина — гусеница или многоножка, еще какая-нибудь ползающая насекомая дрянь. А дедушка и папа иногда некстати поминали ёлки. Только в дедушкином варианте ёлки были зелёные, а в папином — просто ёлки-палки какие-то!

Бога не было. Но он был. В умолчании о нем. В игнорировании его существования. Как некая невидимая, неосязаемая, неслышимая и не упоминаемая сущность, о которой говорить не полагалось.

Но он был. И больше всего Его было в бабушке. В её деятельной, молчаливой доброте. В её всегда справедливом гневе. В ее словах. В ее щедрости, в тепле и свете, который распространялся в ее присутствии на всех. От нее скрывали неблаговидные поступки, старались не волновать лишний раз. Потому, что в ответ на такое она могла заплакать, как ребенок. Но обычно она не плакала. А работала. Творила. Готовила. Что-то делала. Всегда она что-то делала.

Иногда она просто вырубалась от усталости. И тогда я проверяла, жива ли она. Я не любила, когда она спит днем. Подходила к ней, пыталась приоткрыть ей веки на глазах. Она терпела и это. Она вообще прощала мне все. Я была её любимая внучка, и это был наш с ней секрет. Она любила всех своих внучек (а нас было пятеро), и каждая из нас может сказать о себе — я была её любимая. А еще она любила Лёшку, своего последнего внука, долгожданного и обожаемого.

Моё православие: 3 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *